Ну наконец-то.  Гордон, Слаповский, дядя из «Литературной газеты» и фотограф крупного издательского дома объяснили Муратовой, как надо снимать кино.  Во-первых и, это главное, нужен свет в конце. Свет, выход, надежда. Что-нибудь, чтоб зритель не повесился после просмотра. Во-вторых,  нельзя «насиловать зрительское время» и делать фильмы на 2, 5 часа. Понятно же все с первых минут. В-третьих, должна быть позиция автора, чтоб было ясно, кто хороший, кто плохой, как дошли до жизни такой и вообще, че делать?  И почему  все  монстры? а где хорошие, добрые люди?

Притом, что весь ужас как раз и заключается в том, что в фильме нет монстров. Его населяют обычные, приличные люди, не убийцы, не педофилы, не изверги  –  и вот у этих-то хороших людей под носом  замерзает ребенок. Все хорошие, и никто не виноват.  Трагедия  в обыденности, в системности, в том, что никто не способен остановить это крутящееся колесо, совершить поступок  вместо ритуального действия.  Грубо говоря, просто и незатейливо накормить двух конкретных детей.  

«А где в фильме Бог? – спрашивают они честную атеистку Муратову.  –  Вот у Достоевского был Бог».

В сотый раз – про мизантропию.  Слушала и вспоминала ее «Чувствительного милиционера»,  сцену, где муж с женой вскакивают с постели, идут на кухню, жрут макароны со сковородки. Голые и нелепые - в своем утлом, неказистом, однокомнатном раю.  Первозданные, не отполированные цивилизацией,  еще чистые.  Это,  что ли,  теперь у человеколюбов из Литгазеты называется мизантропией?

А финал. Сколько фильмов я видела, где финал убивал всё. У Муратовой финалы всегда сильные,  я помню и семь апельсинов, и белеет парус одинокий, и камень, брошенный в зеркало,  и красную ленту, через которую перебегает девочка.  Но в  «Мелодии для шарманки»  финал гениальный, их там даже два. Замерзший мальчик Богданов уже в полубезумном состоянии забредает на чердак, устраивается на железной кровати-могиле. Решетка  изголовья становится  оградой, шарики, выкрикивающие  «С любовью!» - венками,  пакет,  которым он укрывается, - саваном. И тогда наступает второй финал, с рабочими, волхвами, после которого долго ничего не хочется говорить, а хочется зарыться в одеяла и никого не слышать.

В телевизоре в полчетвертого ночи интеллектуалы всё искали катарсис. Кажется, не нашли.