Category: кино

Category was added automatically. Read all entries about "кино".

(no subject)

"Географ глобус пропил" для меня оказался хорошим фильмом о свободе.

У Шарова в "Возвращении в Египет" в бесконечной переписке один герой, выпутавшись наконец из словесного кружева, формулирует: свобода - это зависимость от Бога, рабство - зависимость от человека.

Географ Служкин хочет именной такой свободы и боится именно такого рабства. Его отношения с женщинами, друзьями и учениками определяются этим страхом впасть в зависимость, увязнуть, утонуть. За лепкой пельменей он говорит, что хочет идеальной любви: не быть залогом счастья ни для кого и чтобы никто не был залогом его счастья. Только такой любви в этой жизни не бывает. Поэтому его поступки опрокидывают чужие ожидания: он не удерживает жену, которая уходит к успешному Будкину; продолжает общаться с ним; не переходит грань в отношениях с влюбившейся в него ученицей. С обычной точки зрения, он боится ответственности. И женился он по молодости, сейчас бы - ни за что. Жена, молодая и красивая, поневоле ставшая добытчицей, уже освоила сварливые интонации, он для нее - ребенок. Наорать, влепить пощечину, унизить, что еще?

Роли переворачиваются. "Отцы" - обращается Служкин к ученикам, "это ты тут новенький" - говорят ему ученики. С высоты он смотрит, как, рискуя, барахтаясь в бурной реке, дети берут порог за порогом; порог, которого 40-летнему Служкину никогда не взять. Это про него они сочинили песню с рефреном "Тебя же посадят за мертвых детей". Но мы знаем: это дети посадят кого угодно. И сдадут своего балбеса-географа завучихе, по-настоящему, с использованием новейших технических достижений. По-взрослому.

Но курить можно и чай. Можно играть в глухонемого. Можно ни за что не бороться. Можно любить свое одиночество и прятаться от всех на балконе.

"Глаз отдыхает, слух не слышит,
Жизнь потаенно хороша,
И небом невозбранно дышит
Почти свободная душа"

Почти.

(no subject)

Думаю, что когда-то это должно было случиться: Кира Муратова должна была снять фильм, состоящий из повторения одной сцены. Не фразы, не кадры, не образы, не герои рифмуются, как раньше, а одна сцена - сама с собой.

"Вечное возвращение" в каком-то смысле вбирает в себя всю предыдущую Муратову, укрупняет и предъявляет ее метод. Фильм хочется не смотреть, а рассматривать, бродить по поверхности планеты, натыкаться на осколки, фрагменты пород, брать их в руки, вертеть, класть на место, брести дальше.

Перед нами кинопробы. Режиссер умер, отснятый материал остался. На рефрене здесь не просто строится сюжет. Собственно, сюжета никакого нет. Есть условная ситуация: пришел мужчина к женщине и спрашивает совета, с кем ему остаться с женой или любовницей. И еще раз пришел. И еще. И кошка тоже ушла. И вернулась. И еще раз. И так пять-шесть пар. Что советует женщина? Есть 4 варианта: уйти к одной, уйти к другой, остаться с двумя, уйти ото всех. Разбегающиеся дорожки. Рефреном, рифмой, отзеркаливанием пронизано все: жену и любовницу зовут одинаково; сам мужчина из близнецов, и имя его героиня не помнит; картина "Привидение в кресле" рифмуется одновременно с умершим режиссером и несуществующей публикой в зале, где кресла накрыты целлофаном итд.

Друг друга отражают зеркала, взаимно искажая отражения. Степень искажения, градус отклонения - самое интересное, это из искажения потом вырастает индивидуальность. Умерший режиссер никому не объяснит прелесть кинопроб, репетиций, поисков, перебора вариантов, бесконечных, как моток веревки, который распутывает героиня. Так рождается искусство. Так "я" становится Вселенной.

Финал, снятый в цвете, намеренно диссонирует с черно-белыми пробами и подводит жирную черту: то было чудо, это - реальность; там - искажение и преображение действительности, здесь всего лишь отражение. Продюсер и инвестор думают, что с этим материалом делать. Продюсер-дилетант втягивается в игру и начинает варьировать персонажами: женщину из второй пробы поставить с мужчиной из пятой...

Но чужой мир жив только там, на отснятом: он дышит, шевелится, играет всеми цветами радуги на черно-белой пленке. Разъять его уже не получится. Там с героями ничего не случится, там им хорошо. И с режиссером уже ничего не случится, по четвертому варианту он уходит ото всех, оставив все, как есть: Ренату на тигровой подушке, Петра Лещенко на пластинке, "Бессарабия - родина моя".

(no subject)

Какая все-таки самобытная кинематография была в Чехословакии в 60-е, вот об этом думаю, посмотрев еще два фильма.

"Экипаж в Вену" Карела Кахини (1968 г.). Весь фильм чешка, потерявшая мужа, на лошадях везет двух австрийских солдат; и она и они больше всего боятся партизан. Невозможно оторваться. Конечно, тут же хочется раскидать на всех метафоры: это народ, это страна, а эти рвут ее на части. Но это тот случай, когда мне хочется считывать самый первый слой: фильм про людей всего-навсего. Легко ли выбивается человеческое из человека. Об этом интересно думать.

Второй фильм - жуткий и замечательный "Поджигатель мертвых" (1968 г.) словацкого режиссера Юрая Герца. Про сотрудника крематория, маниакально преданного своему делу, хорошего семьянина и честного гражданина, воспрянувшего духом при Гитлере. И новая власть оценила его и придала его деятельности соответствующий масштаб. О превращении маленького человека в чудовище. Фильм потрясающе снят, и вообще это умное, глубокое, с гротеском кино, но не из тех, что можно спокойно советовать.

(no subject)

Уже неделю думаю о "Вечном возвращении" Муратовой. Еще во время просмотра примешалась мысль, которую не могу отогнать, что в фильме есть прощальный мотив. И чем больше думаю, тем сильнее это ощущение.

Главное, конечно, финал - приставной, диссонирующий со всем остальным фильмом, рождающий ощущение, что снимал его другой человек. Так и было задумано. По сюжету, режиссер умирает, оставив только кинопробы на пленке, в финале - примечательный диалог продюсера с инвестором о перспективах фильма и хохот.

К Муратовой, может, как к никому больше, приложимо понятие "авторское кино". Автор, построивший свою Вселенную. И о чем бы ни был фильм - достаточно узнать, кто режиссер, чтобы представить, как там будут разговаривать, в каких костюмах будут герои, что будет висеть на стенах, и сколько раз будут повторяться слова, кадры, образы.

В "Вечном возвращении" Муратова превзошла саму себя: рефрен возводится в принцип. Весь фильм - это повторение одной сцены разными актерами. Кинопробы. Собрав свою привычную компанию, дав каждому номер, стянув все слагаемые своего объемного мира, она объяснилась в любви не только к кино, но к поиску, к творчеству как таковому. Вот из чего я вам потом сделаю искусство, как будто смеется она.

С иллюзией, что он только что присутствовал при рождении чуда, зритель и остается, но цветная приставная концовка быстро приведет его в чувство. Чудо-то только на пленке, это умерший режиссер загнал своих любимцев туда, в черно-белое, где с ними уже ничего не случится. А распорядятся чудом другие: актерские пары составят по-своему, смонтируют по-своему, картину-реквизит возьмут себе... Разберут твой мир на части и останется только хохот. Хохот и титры.

(no subject)

Посмотрела фильм Этторе Сколы "Особый день", 1977 года. Наверно, многие его видели, но я с пылом неофита открываю для себя хорошие старые фильмы и тихо радуюсь.

1938 год, Гитлер приезжает с официальным визитом в Рим. Многодетная мать (Софи Лорен), жена правительственного чиновника, отправляет всю семью на парад, а сама остается дома. Замечательно показана психология "маленького человека", его желание спрятаться за официальную идеологию, прислониться к толпе, слаженно шагающей на парадах.

Простодушная женщина, смирившаяся с судьбой, давно переставшая задавать себе вопросы, любящая дуче так, что пуговицами выложила его портрет и повесила у себя на стенке, случайно знакомится с соседом (Мастрояни), который не просто расширяет границы ее мира, но переворачивает его. Оказывается, и другой может быть хорошим человеком, и его можно принять всего, целиком. О нем можно грустить и смотреть в окно, как он уходит с чемоданом из страны, в которой ему нет места. Собственно, весь фильм - история мучительного, дискомфортного прозрения обывателя. О том, насколько человек шире и сложнее идеологии.

про любовь

Не понравилась мне "Любовь" Ханеке. Нельзя 2 часа показывать, как человек умирает. Хладнокровно, профессионально, ни на минуту не забывая, что снимаешь шедевр.

Все этапы ухода воспроизведены. Вот парализовало, вот от того, что было речью, остались невнятные звуки, вот отказ от еды, вот сжатые губы. Вот нежность любящего мужа, вот уже его агрессия от бессилия. Нюансы психологических состояний переданы досконально. Игра актеров безукоризненна, не о чем говорить.

Это так хорошо сделано, каждая деталь настолько работает, что мне от этой выверенности, продуманности, возгонки к шедевральности плохо. Я все эти этапы угасания близкого человека знаю с детства, все переливы состояний, оттенки чувств, безысходность. Бабушка лежала 5 лет. Мама с дедушкой ухаживали, мы с сестрой были там же. В жизни много чего бывает, но я не уверена, что все нужно бесстрастно исследовать камерой и из всего делать высокое искусство.

И не хочется мне ни разгадывать спрятанную в фильме символику (с голубем), ни рассуждать о сюжетах картин, развешенных по стенам этой дорогой квартиры, ни думать о замкнутости пространства, в котором сосредоточено действие, ни снимать еще какие-то слои, пытаясь дойти до самой сути.

Со зрительским простодушием я разрыдалась по пути в метро. Не теми светлыми слезами, которые были после "Антон тут рядом", и не теми, которыми оплакала умную, деликатную корейскую "Поэзию", а горькими, тяжелыми, с рефреном "так с людьми нельзя". Проливной дождь, кажется, был со мной согласен. К черту высокое искусство, скачаю сейчас какую-нибудь старую чешскую комедию 60-х годов и буду смотреть.


Жить, В.Сигарев, 2012

Два раза посмотрела.  Первый раз в зале было шесть человек, второй раз – три.  Одинокие рассеянные по залу фигурки, но больше и не надо.  

Мне не хотелось о нем здесь писать, это тяжелый, честный фильм, и у каждого, кто на него эмоционально отзовется, слова будут свои.  Я читала несколько статей, где Сигарева упрекали в расчете на западные фестивали,  вменяли ему прямолинейность метафор, неумение писать диалоги,  неуемность в нанизывании страданий,  и вообще он пугает, а не страшно.  Еще разглядели цитаты из муратовского «Чувствительного милиционера».  

А я сравнивала это всё со своими ощущениями  в зале,  и мне хотелось  по-собачьи стряхнуть  чьи-то  впечатления и фразы, но не получалось, мысль цеплялась за чужое и наматывала новые круги. Я вспоминала «Чувствительного милиционера», которого смотрела ни один раз, и всё думала, где же?, пока не поняла, что взяла ложный след. Что нет там этого. Что даже если какой-то кадр, который я не опознала, и цитируется, то  изобразительно, интонационно это абсолютно разные фильмы, и значит, эту линию в рассуждениях можно отбросить. А вот с самой Муратовой у Сигарева сходство есть.

Сходство это в абсолютной художнической  смелости.  Ведь «Жить», помимо всего прочего, очень смелая картина. Сама тема –  первые дни после потери близкого – в художественном отношении очень рискованная, отсюда соскользнуть в пошлость ничего не стоит.  Сигарев  идет дальше, заходит на минное поле и показывает тот  интимный, словами не объяснимый момент, когда умерший оказывается живым, и ты, осознающий, что прежний мир рухнул и ты никогда больше не будешь прежним,  этого прежнего в себе на время воссоздаешь.   

В трех историях по-разному ведут себя оставленные.  Самый чуткий аппарат у мальчика,  потерявшего отца. Он прячет сокровенное, хрупкое знание глубоко в себе, чтобы в нужный момент быть готовым уйти.  Мать не может покориться новой данности и отвоевывает у нее девочек-близнецов силой.  Героиня Трояновой в полнейшем одиночестве, решившаяся на суицид,  встречи этой не ожидала, но именно после нее  решает жить.   В фильме  совершенно невероятный монтаж,  кажется,  что стыкуются не события, а эмоциональные состояния героев всех трех линий, возвращение умерших происходит практически синхронно.    Я смотрела и вспоминала строчки из «Гостьи» М.Степановой:

Из крематорской пыли номерной,
Со всех погостов памяти земной,
Из мглы пустынь, из сердцевины вьюги, –
Одолевают внешнюю тюрьму,
Переплывают внутреннюю тьму
И заново нуждаются друг в друге.

Сидела в зале, придавленная и чувствовала благодарность режиссеру за то, что не боится говорить о самом важном, не организовывает  комфортность восприятия, не обкладывает меня подушками;  за то, что страх пошлости не стал его профессиональной болезнью и не обездвижил его;  за кино, уверенное в себе, живое, дышащее.


Два дня, 2011

 Вчера впервые за много лет я посмотрела хорошую русскую умную комедию. Не просто хорошую, а такую, которую хочется пересмотреть сразу после финальных титров.

«Два дня»  - отличный, легкий, смешной на первом уровне и грустный в глубине фильм с абсолютно узнаваемыми характерами и точно воспроизведенным типом мышления, свойственного власти, с одной стороны, и интеллигенции - с другой.

Замдиректора по науке в музее-усадьбе Мария Ильинична (Ксения Раппопорт) представляет собой тот тип энтузиаста, на котором, думаю, только и держится музейное дело здесь. В фильме отлично показан сам этот музейный мир, замкнутый, аскетичный, всегда обороняющийся. Музей-усадьба вымышленного писателя Щегловитова существует вопреки всему и лежит у чиновников на пути, раскинувшись на хороших землях. Музей не нужен в этой стране никому, кроме горстки одержимых, бедных и до неприличия честных людей - лузеров, с точки зрения большинства, и захребетников, с точки зрения власти. И когда Мария Ильинична в первый же день, за столом, «сказала всё» приехавшему замминистра, авансом нахамила ему, это было не просто срывание политесной драпировки и не просто прорвавшаяся наружу честность человека, которому нечего терять – это был крик всего оскорбленного интеллигентского сословия. Сословие обращалось к сословию. Вот тебе, жлоб московский. За то, за то и еще вот за это. По совокупности. А что детей, учащихся в Англии нет, так это частности. Могли бы быть.

Этим своим блистательным монологом Мария Ильинична пробила брешь в панцире замминистра (Федор Бондарчук), и оттуда вдруг выглянул человек. Обиженный, задетый, огульно обвиненный во всем, в чем был и не был виноват, человек постепенно стал присматриваться к этим чудакам-музейщикам, которые трясутся над каждой чашкой, отбиваются то от наглых киношников, то от залетных молодоженов, сводят концы с концами, но продолжают жить здесь. Петр Сергеевич Дроздов начал прислушиваться к себе. Через Марию Ильиничну, через эту чистую, прямую максималистку, он простукивал себя: есть ли что там? отзовется? Понадобилась чужая подлинность, чтобы попытаться отслоить все, что незаметно формировалось,
 пока он карабкался наверх и пока существует во власти, и вот теперь осело внутри него.

И оказалось, что этот «московский жлоб» способен хоть ненадолго, хоть чуть-чуть, но впустить в себя мир, доселе ему чуждый, способен не только посмотреть на музей сквозь призму эффективности и рентабельности, но и внутренне восхититься этими людьми. А преданная музейному делу Мария Ильинична самой ситуацией загнана в такой угол, где жесткость, несгибаемость, а в чем-то и узость, являются единственной гарантией существования этого музея-усадьбы. Она служит настоящему, он - сиюминутному, и одно только это выводит ее за пределы любых споров.

Он может хотя бы попытаться приблизиться к ней, она - нет. Впустить его мир в себя для нее означает согласие с уничтожением музея. Он старается увидеть в ней человека - она в нем видит только функцию и разговаривает с ним поначалу как с функцией. Он гибче, но что значит гибкость и какова ее цена? Когда я думаю о чиновниках, я часто сбиваюсь на одну мысль: сколько компромиссов с собой было заключено по пути вверх; что, сколько и с какими последствиями для самого себя было преодолено. Мы видим их на вершине - уже пробравшихся, барахтающихся, пытающихся там удержаться, но мы не знаем всей внутренней механики, предшествовавшей восхождению.

Пребывание во власти, ориентация исключительно на прикладные цели требуют гибкости, компромиссности. Значит, нужно постоянно понижать собственный иммунитет, значит, организм становится все более восприимчивым и подверженным всему. Значит, внутренняя зона компромисса постоянно расширяется. И наоборот – напряженная внутренняя жизнь способствует рефлексии, самоуглублению, удерживает от многих соблазнов, повышает сопротивляемость организма, формирует жесткий этический скелет человека, необходимый и важный; но правда и то, что такой человек нередко умеет различать только два цвета - черный и белый.

И вот смотрела я на чиновника и музейщицу и думала о том, что тесто у них одно, а печки, в которых они пеклись, разные, и температура в печках была разная. И притяжение этих героев друг к другу может, конечно, быть лишь временным. У чиновника компромисс – основа жизненной стратегии, музейщица половинчатости не переносит (эпизод, когда она узнает о невесте в Москве, показателен). Музейщица от своего Щегловитова никуда не уедет (очень смешно чиновник спрашивает: «а почему ты именно здесь? а чего не в Ясной Поляне?» - он искренне считает, что все равно, кем заниматься), а Дроздов будет перелетать с одной ветви власти на другую. Раппопорт и Бондарчук замечательно играют все эти перепады чувств, динамику отношений, нюансы. Я давно не видела такой хорошей игры, когда крупными планами любуешься.

И каким бы безразмерным ни оказался этот пост, я не могу не сказать о так называемых «ролях второго плана», хотя считаю, что никакого второго плана нет и что план всегда только первый. Эти герои яркие, запоминающиеся, и сыграны прекрасно. Ты узнаешь этих людей. Главбух в отличном исполнении Ирины Розановой, конечно, должна быть именно с таким начесом, носить вот такой пиджак и конечно же произносить [музэй]; мягкий и обходительный директор музея (Евгений Муравич) всё про всех понимает, но умело гасит вспышки принципиальности своего зама по науке, хотя и согласен с ней; не вылезающий из мастерской тихий реставратор (Константин Шелестун), уставшая экскурсовод (Мария Семенова); знающий больше других, а говорящий мало и по делу помощник замминистра (Геннадий Смирнов); губернатор - хозяйственник, старожил системы, плоть от плоти ее (Борис Каморзин), министр (Андрей Смирнов) - собственно, сама система в полный рост.

В общем, получила огромное удовольствие. Ужасно рада за Авдотью Смирнову, я очень этого фильма ждала и поздравляю ее с большой удачей. И я очень благодарна  за возможность увидеть этот умный и смешной фильм именно сейчас. А виртуально-лично поздравляю Геннадия Смирнова.

Будет прокат, опять пойду.

"Волчок"

Сиди и смотри,  
как горлом идет любовь
А.Башлачев
Еще в понедельник посмотрела «Волчка» и все никак не напишу. По горячим следам  сформулировать впечатления не получилось, боюсь, не получится и сейчас. 

Конечно же, это история любви. Горькой, крепкой, настоянной на страдании и жертвенности. Любви необъяснимой. Нечеловеческой.

В «Волчке» вообще много дикого, необузданного, животного. Когда пьяная мать, гордясь своей выдумкой, упоенно, с садистическим удовольствием рассказывает девочке, что та – волчонок, найденный на кладбище, - она не просто пугает ребенка очередной страшилкой. Эта история, хоть и пришла ей в голову по пьяни, думаю, в глубине своей отражает отказ матери от кровного родства, объясняет в какой-то мере отношение к дочери как к животному, хуже. Девочка и спит, по-собачьи свернувшись в клубок, в ногах у хозяйки-матери, совокупляющейся с очередным партнером. 

На ассоциативном уровне "волк" у меня всегда связан с преданностью и верностью. И безымянная девочка  предана матери. Той, которая есть. Она бросается на каждого, посмевшего посягнуть на нее. Она ждет ее на подоконнике и освещает ей путь лампой-маяком. Она с изощренной жестокостью давит ежа, которого принесла ей мать - она чувствует обман и протестует, и заменители ей не нужны.  Она любит, любит, любит эту опустившуюся, бессовестную, расчеловечившуюся, отсидевшую за убийство мать настолько, что в какой-то момент теряет не осознаваемый еще предел и тянется к ее груди и расстегивает на ней рубашку, и это самая жуткая сцена в этом сложном, но притворяющемся простым, фильме.

Здесь можно еще много о чем говорить. И об отсутствии среды, и об авторе, от чьего лица ведется повествование (с того света), и о замечательных волчкообразных рефренах, напомнивших мне Муратову  -в частности там есть очень сильный эпизод, ближе к финалу, когда мать, дразня дочь, выкрикивает последние слоги слов, произнесенных девочкой. Это ритмика собачьего лая. И на таких перекличках в «Волчке» строится очень многое.

Но мне отдельно хочется сказать о речи персонажей – очень точно пойманной, но главное - уникальной для каждого героя, несмотря на их социально-культурную общность. Принадлежа к одному социальному слою, эти люди – мать, девочка, бабка, тетка, секс-партнеры матери – говорят на одном сниженном языке, но говорят каждый по-своему. Слов мало, на наш слух - так вообще одни междометия да мат, но Сигарев дает каждому свою речь, свои слова, свои сочетания, свою интонацию. Это не разные цвета на палитре, это разные оттенки одного цвета. Из бедного языка получилась богатая речь, и такое речевое богатство на столь узком социальном сегменте, по-моему, большая редкость для сегодняшнего кино. 

С самого начала понятно, что эта история должна кончиться трагически, волчок крутится недолго - и жизнь девочки окажется очень короткой. В сценарии есть намек на раскаяние матери – ее рыдания в финале. В фильме их нет, и очень хорошо, что нет. Это наглухо заколоченный, душный мир, обреченный на воспроизведение одной и той же поведенческой матрицы, раскаяние обещало бы прервать порочность этого круга, манило бы обманчивой иллюзией спасения. Здесь этого нет. Здесь все честно  - никто не раскается и не заплачет. 
Всевидящее Око

Похороните меня за плинтусом


Во второй раз посмотрела фильм, снятый по повести Санаева. В первый раз он мне скорее понравился, сейчас посмотрела и поняла: чтобы принять этот фильм полностью, не нужно считать его экранизацией повести. Нужно развести два эти произведения.

Тогда не будешь сокрушаться, что одна из лучших сцен книги - финальный монолог бабушки под дверью у дочери - в фильм не вошла, и рассказ деда, изливающего душу соседу после очередного семейного скандала, тоже не вошел, и поездка в Железноводск, хоть как-то размыкающая эту невыносимую герметичность быта, тоже осталась за кадром. Но этих сцен просто жалко, а вот изменения в финале, по-моему, принципиальны.

Дело в том, что мальчика из книжки, испуганно жавшегося к маме на похоронах, в финале фильма нет, а есть совсем другой мальчик, у могилы доверительно сообщающий маме, где бабушка прятала деньги и спрашивающий, когда они собираются распродавать вещи. Тот мальчик из книги смог преодолеть мучавшее его прошлое, простить и вопреки всему полюбить бабушку. И вся книга об этом. Именно поэтому, несмотря на горечь, жалость, слезы, после прочтения все равно испытываешь какое-то светлое чувство. Потому что есть выход - в любви и всепрощении. Сможет ли простить мальчик из фильма, не станет ли он сам тираном - я не уверена. Это другой мальчик.

Скорее всего, именно так фильм и был задуман - о необратимости последствий любой тирании. Тирания не как один из оттенков огромной, пожирающей, извращенной любви, а как большое и безусловное зло, калечащее и сметающее все, что попадется на пути. В каком-то интервью Снежкина я прочла, что бабушка выступает едва ли не метафорой советской власти и что фильм  о бабушке, а не о мальчике. Если так, то все становится на свои места, хотя мне лично жалко, что так. Ведь в книге у каждого была своя неразрешимая драма. Фильм же свелся исключительно к бабушке, и в чем, например, драма матери, мне из фильма не очень понятно. (Кстати, сцена, где Шукшина ночью по слогам диктует подруге по телефону диагноз "муковисцидоз", смотрится абсолютно фальшиво. И ночью-то зачем? Там градус экстремальности и без ночных звонков высок).

Конечно, Крючкова в роли бабушки превзошла себя. Поначалу мне  казалось, что она пережимает, но потом поняла, что там пережать невозможно, в этой реальности нет той "нормы", откуда можно вести отсчет. Большая, неуемная, нелепая, беспредельная, мощная, некрасивая, деспотичная, нездоровая, любящая, проклинающая, несчастная, одинокая, не понимаемая никем и сама никого не понимающая, источник страданий всей семьи. Бедная.


При всем при том: я слишком люблю эту книжку, чтобы целиком принять такую ее трактовку. Всевидящее Око