Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

(no subject)

Какая все-таки самобытная кинематография была в Чехословакии в 60-е, вот об этом думаю, посмотрев еще два фильма.

"Экипаж в Вену" Карела Кахини (1968 г.). Весь фильм чешка, потерявшая мужа, на лошадях везет двух австрийских солдат; и она и они больше всего боятся партизан. Невозможно оторваться. Конечно, тут же хочется раскидать на всех метафоры: это народ, это страна, а эти рвут ее на части. Но это тот случай, когда мне хочется считывать самый первый слой: фильм про людей всего-навсего. Легко ли выбивается человеческое из человека. Об этом интересно думать.

Второй фильм - жуткий и замечательный "Поджигатель мертвых" (1968 г.) словацкого режиссера Юрая Герца. Про сотрудника крематория, маниакально преданного своему делу, хорошего семьянина и честного гражданина, воспрянувшего духом при Гитлере. И новая власть оценила его и придала его деятельности соответствующий масштаб. О превращении маленького человека в чудовище. Фильм потрясающе снят, и вообще это умное, глубокое, с гротеском кино, но не из тех, что можно спокойно советовать.

(no subject)

Посмотрела фильм Этторе Сколы "Особый день", 1977 года. Наверно, многие его видели, но я с пылом неофита открываю для себя хорошие старые фильмы и тихо радуюсь.

1938 год, Гитлер приезжает с официальным визитом в Рим. Многодетная мать (Софи Лорен), жена правительственного чиновника, отправляет всю семью на парад, а сама остается дома. Замечательно показана психология "маленького человека", его желание спрятаться за официальную идеологию, прислониться к толпе, слаженно шагающей на парадах.

Простодушная женщина, смирившаяся с судьбой, давно переставшая задавать себе вопросы, любящая дуче так, что пуговицами выложила его портрет и повесила у себя на стенке, случайно знакомится с соседом (Мастрояни), который не просто расширяет границы ее мира, но переворачивает его. Оказывается, и другой может быть хорошим человеком, и его можно принять всего, целиком. О нем можно грустить и смотреть в окно, как он уходит с чемоданом из страны, в которой ему нет места. Собственно, весь фильм - история мучительного, дискомфортного прозрения обывателя. О том, насколько человек шире и сложнее идеологии.

Благоволительницы

Дочитала "Благоволительниц" и сразу же вернулась на 800 страниц назад, к первой вводной главе, перечитала ее. Эта вводная глава написана из настоящего, вся книга – из прошлого. Новыми глазами, уже зная о герое все, что он захотел сообщить, читала введение: много переживший человек в исповедальной интонации, не без позерства, рассказывал о своей нынешней жизни. Глобально, исторически он был проигравшим, локально - победителем, выжившим, всех обхитрившим, всё преодолевшим победителем.

Главный герой офицер СС Максимилиан Ауэ участвует в окончательном решении еврейского вопроса на Украине, а потом в Венгрии, инспектирует концлагеря в Польше, пишет рапорты Гиммлеру и вообще верой и правдой служит системе.

Интеллектуал и эстет, он гуляет по лермонтовским местам в Пятигорске с другом-лингвистом Фоссом, с интересом вникает в этническое многообразие Северного Кавказа, неплохо разбирается в музыке, а спасаясь бегством от русских в Померании, не забывает захватить из дома Флобера в мягкой обложке. При всем этом Ауэ – убийца. И если в начале романа он избегает непосредственного участия в убийствах, стараясь только смотреть, как убивают другие, то ближе к финалу он уже спокойно затаскивает румына-гомосексуалиста Михая в туалет, кладет ему на шею швабру и душит. Все процедура занимает полстраницы текста и не оставляет никакого следа в его душе.

Нельзя сказать, что у Ауэ не было выбора, служить или не служить. Он сознательно вступил в НСДАП, сознательно обзаводился нужными знакомствами, сознательно и с полной отдачей душевных сил писал рапорты о коррупции в лагерном руководстве, а на Украине составлял фотоальбомы со свидетельствами успешно проведенной операции по уничтожению евреев.

Легче всего пуститься в рассуждения о том, какая интересная жизнь могла бы быть у него, каким бы тонким писателем и оригинальным философом стал бы Ауэ, не случись проклятой войны. Вообще весь этот сочувствующий дискурс в отношении него лишний, неуместный, да он и не ждет нашего сочувствия. И все равно в какой-то момент ловишь себя на том, что вдруг втягиваешься в его логику, оцениваешь здравость его предложений, а секунду спустя одергиваешь себя: ведь речь о производственных мощностях крематорских печей или рациональном использовании рабочей силы на предприятиях. И таких ловушек довольно много – ты оказываешься втянутым в дикую, не твою, мыслительную колею.

Одна из тем романа – зло как рутина, зло как призвание и профессия. Никто из героев не впадает в оправдательную тональность, мало кто из них в принципе задумывается над тем, что делает: просто выполняет свою работу. Такая работа. Сила этого аргумента поражает. Это даже не аргумент, это щит для собственной совести и меч для жертв.

Между тем Ауэ всё прекрасно понимает, во время болезни в истерическом припадке он выкрикивает всю правду прибившейся Хелене, выкрикивает правильными словами - кто и что делает, и как это называется. Он убежден, что любой на его месте делал бы то же самое. Собственно, с этого он и начинает свой рассказ в введении, доходя до того, что между тем, кто лежит во рву, и теми, кто расстреливал, разница не принципиальна, ведь и те, и другие оказались в этом месте не по своей воле. Постепенно становится понятно, что сказано это не ради эпатажа, это давно сложившаяся позиция. Возможно, благодаря ей он и сохранил рассудок.

И все равно фигура Ауэ кажется мне трагической. Трагизм этот в необретении собственной личности, вернее, в неотделенности этой личности. Максимилиан в юности вступил в интимную связь с сестрой-близнецом Уной, и та степень близости, которая задана природой, оказалась недостижима больше ни с кем (в послесловии пишут об аллюзиях на музилевского «Человека без свойств», а я бы вспомнила новеллу Манна «Кровь Вельсунгов»). Гомосексуализм его вынужденный, любит он одну сестру, кошмарные видения, которые посещают его по ночам, тоже связаны с сестрой, ее брак с композитором – самая большая его душевная травма, куда там совершенным убийствам. Ни эмоционально, ни психологически он не отделился от пары. Можно сказать, Макс – неотсоединенный сиамский близнец, продолжающий существовать в одиночку. Уна преодолела герметичность и обрела взрослость, Макс остался инфантильным, с трещиной в личности. Брат и сестра, две стороны и угол между ними, в этот угол он и бьется лбом.

Роман перенаселен близнецами: помимо Уны и Макса, это еще таинственные мальчики-близнецы в доме; плюс во введении Макс пишет о жене и детях-близнецах. Функционально близнецами являются и полицейские Клеменс и Везер, преследующие Ауэ за убийство матери и отчима, а также девушки, работающие у Мандельброда – Хельга и Хильда. Более того, в каком-то смысле, близнецами оказываются немцы и евреи - в частности, в рассуждении о том, что немцы и евреи перенимают черты друг друга, и в сцене, где Ауэ смотрит на Гитлера, а чудится ему раввин. Близнецы подлинные и близнецы-схемы проходят через весь роман.

Лителл опутывает своего героя близнецовой паутиной, из которой тот вырваться не может: в глазах двоится, пара следаков похожа, бабы Мандельброда неотличимы, и каждая норовит предложить себя, а ему нужна только Уна. Потому что близнецовость это не столько схожесть, сколько нерасторжимая, врожденная, не тобой выбранная, вечная связь.

Можно еще много чего понаписать – о погружении на ту самую внеморальную глубину, о которой говорил Маканин в ШЗ, о параллелях с «Жизнью и судьбой», об идеологических корнях нацизма, о блестящем проникновении в бюрократическую систему Третьего рейха, о явленном во всей полноте механизме эволюции от простого, мирного обывательства к палачеству, когда вчерашние бухгалтеры и пекари встают к крематорским печам, незаметно и тихо, потому что такая работа. Это не просто огромный во всех смыслах, умный, тяжелый роман, это еще и смелая книга смелого автора.

Два дня, 2011

 Вчера впервые за много лет я посмотрела хорошую русскую умную комедию. Не просто хорошую, а такую, которую хочется пересмотреть сразу после финальных титров.

«Два дня»  - отличный, легкий, смешной на первом уровне и грустный в глубине фильм с абсолютно узнаваемыми характерами и точно воспроизведенным типом мышления, свойственного власти, с одной стороны, и интеллигенции - с другой.

Замдиректора по науке в музее-усадьбе Мария Ильинична (Ксения Раппопорт) представляет собой тот тип энтузиаста, на котором, думаю, только и держится музейное дело здесь. В фильме отлично показан сам этот музейный мир, замкнутый, аскетичный, всегда обороняющийся. Музей-усадьба вымышленного писателя Щегловитова существует вопреки всему и лежит у чиновников на пути, раскинувшись на хороших землях. Музей не нужен в этой стране никому, кроме горстки одержимых, бедных и до неприличия честных людей - лузеров, с точки зрения большинства, и захребетников, с точки зрения власти. И когда Мария Ильинична в первый же день, за столом, «сказала всё» приехавшему замминистра, авансом нахамила ему, это было не просто срывание политесной драпировки и не просто прорвавшаяся наружу честность человека, которому нечего терять – это был крик всего оскорбленного интеллигентского сословия. Сословие обращалось к сословию. Вот тебе, жлоб московский. За то, за то и еще вот за это. По совокупности. А что детей, учащихся в Англии нет, так это частности. Могли бы быть.

Этим своим блистательным монологом Мария Ильинична пробила брешь в панцире замминистра (Федор Бондарчук), и оттуда вдруг выглянул человек. Обиженный, задетый, огульно обвиненный во всем, в чем был и не был виноват, человек постепенно стал присматриваться к этим чудакам-музейщикам, которые трясутся над каждой чашкой, отбиваются то от наглых киношников, то от залетных молодоженов, сводят концы с концами, но продолжают жить здесь. Петр Сергеевич Дроздов начал прислушиваться к себе. Через Марию Ильиничну, через эту чистую, прямую максималистку, он простукивал себя: есть ли что там? отзовется? Понадобилась чужая подлинность, чтобы попытаться отслоить все, что незаметно формировалось,
 пока он карабкался наверх и пока существует во власти, и вот теперь осело внутри него.

И оказалось, что этот «московский жлоб» способен хоть ненадолго, хоть чуть-чуть, но впустить в себя мир, доселе ему чуждый, способен не только посмотреть на музей сквозь призму эффективности и рентабельности, но и внутренне восхититься этими людьми. А преданная музейному делу Мария Ильинична самой ситуацией загнана в такой угол, где жесткость, несгибаемость, а в чем-то и узость, являются единственной гарантией существования этого музея-усадьбы. Она служит настоящему, он - сиюминутному, и одно только это выводит ее за пределы любых споров.

Он может хотя бы попытаться приблизиться к ней, она - нет. Впустить его мир в себя для нее означает согласие с уничтожением музея. Он старается увидеть в ней человека - она в нем видит только функцию и разговаривает с ним поначалу как с функцией. Он гибче, но что значит гибкость и какова ее цена? Когда я думаю о чиновниках, я часто сбиваюсь на одну мысль: сколько компромиссов с собой было заключено по пути вверх; что, сколько и с какими последствиями для самого себя было преодолено. Мы видим их на вершине - уже пробравшихся, барахтающихся, пытающихся там удержаться, но мы не знаем всей внутренней механики, предшествовавшей восхождению.

Пребывание во власти, ориентация исключительно на прикладные цели требуют гибкости, компромиссности. Значит, нужно постоянно понижать собственный иммунитет, значит, организм становится все более восприимчивым и подверженным всему. Значит, внутренняя зона компромисса постоянно расширяется. И наоборот – напряженная внутренняя жизнь способствует рефлексии, самоуглублению, удерживает от многих соблазнов, повышает сопротивляемость организма, формирует жесткий этический скелет человека, необходимый и важный; но правда и то, что такой человек нередко умеет различать только два цвета - черный и белый.

И вот смотрела я на чиновника и музейщицу и думала о том, что тесто у них одно, а печки, в которых они пеклись, разные, и температура в печках была разная. И притяжение этих героев друг к другу может, конечно, быть лишь временным. У чиновника компромисс – основа жизненной стратегии, музейщица половинчатости не переносит (эпизод, когда она узнает о невесте в Москве, показателен). Музейщица от своего Щегловитова никуда не уедет (очень смешно чиновник спрашивает: «а почему ты именно здесь? а чего не в Ясной Поляне?» - он искренне считает, что все равно, кем заниматься), а Дроздов будет перелетать с одной ветви власти на другую. Раппопорт и Бондарчук замечательно играют все эти перепады чувств, динамику отношений, нюансы. Я давно не видела такой хорошей игры, когда крупными планами любуешься.

И каким бы безразмерным ни оказался этот пост, я не могу не сказать о так называемых «ролях второго плана», хотя считаю, что никакого второго плана нет и что план всегда только первый. Эти герои яркие, запоминающиеся, и сыграны прекрасно. Ты узнаешь этих людей. Главбух в отличном исполнении Ирины Розановой, конечно, должна быть именно с таким начесом, носить вот такой пиджак и конечно же произносить [музэй]; мягкий и обходительный директор музея (Евгений Муравич) всё про всех понимает, но умело гасит вспышки принципиальности своего зама по науке, хотя и согласен с ней; не вылезающий из мастерской тихий реставратор (Константин Шелестун), уставшая экскурсовод (Мария Семенова); знающий больше других, а говорящий мало и по делу помощник замминистра (Геннадий Смирнов); губернатор - хозяйственник, старожил системы, плоть от плоти ее (Борис Каморзин), министр (Андрей Смирнов) - собственно, сама система в полный рост.

В общем, получила огромное удовольствие. Ужасно рада за Авдотью Смирнову, я очень этого фильма ждала и поздравляю ее с большой удачей. И я очень благодарна  за возможность увидеть этот умный и смешной фильм именно сейчас. А виртуально-лично поздравляю Геннадия Смирнова.

Будет прокат, опять пойду.

Сто вопросов к взрослому. Леонид Парфёнов

 С первых минут было понятно, что все эти «события-люди-явления», твердые знаки на конце, российские империи, птицы-гоголи, всевозможные модификации «Намедни», и еще много всего другого, за что Парфенова любят, - детям до лампады. Они спрашивают – а что вы почувствовали при первом поцелуе? А вы часто говорите жене, что ее любите? А жена вам? А какая ваша самая большая трусость? Сидит Леонид Геннадьевич в рубашке с окунем и судаком, отвечает, но все норовит свернуть на работу да на съемки, мол, «этим и интересен», а ему не дают. «А что первое видишь, когда в вашу квартиру заходишь?» - «Прихожую, - отвечает Л.Г. – А вы думали ванную?»

И в таком духе они общаются. И мне Парфенов нравится: в меру свой, в меру - мэтр, ироничен, но без ерничанья, "одеть-надеть" кому надо поправил, все правильно, в общем, все, как и должно быть.

Наконец пришла очередь самого Парфенова задавать вопросы детям. Он приступает: - Кем вы себя видите через 10 лет? А доход какой? Десятка? Не, в российской лиге столько не будет. А машина? Ауди-восьмерка? А че такая большая? Это ж как сам к себе шофером нанялся... А у вас? А че не Бентли? Так компактную же можно! Ну да! А Поршак, значит, не пафосно! - и спрашивает все мальчиков. И у всех одно: профессию, доход, авто. Как будто соцопрос проводит и графы заполняет: футболист, моряк, бизнесмен/ Ауди, Порше…

Я прибалдела, сижу и млею: в своей стихии наконец человек оказался. Как окунь  как судак рыба в воде. И энергия появилась, и напор, и глаза горят. «Туарег? - не унимается Л.Г. - Так Туарег с двух с половиной штук в месяц вы не купите! Что-то менять надо. Или машину поскромнее, или зарплату повыше. Пять-шесть пусть будет».

И тут ведущий зачем-то разрушает вдруг шутя всю эту пышную нелепость: «Леонид, - говорит он, - а почему вы только мальчиков спрашиваете?» - «Ну просто мечтания девочек я плохо представляю... Ну давайте спросим».
- Через 10 лет я хочу работать врачом, выйти замуж и родить детей, – сказала девочка. И идиллия кончилась.
- Это я не очень понимаю, – ответил Парфенов. – Надеюсь, не обидел? Просто мне казалось, что в 15 лет все считают себя гениями. Если б вы сказали, что хотите топ-моделью быть, я бы еще понял.

В финале Парфенов сказал, что он думал, что дети мечтают о чем-то дерзком, а увидел людей, не собирающихся что-то требовать от мира, людей, принявших реальность и готовых под нее подстраиваться.  

Задумалась я. Не о топ-модели, о карьере которой должно мечтать в 15 лет. И не о конформистах, сидящих за школьными партами. А обо всем этом семейно-бытовом, прошу прощения, дискурсе. О детях, которых в голове успешного мужчины нет. О банальных, простых и на самом деле здоровых мечтах, обернувшимися вдруг мечтами лузерши, о которых даже и сказать нечего. 

О том, что талантливый, остроумный, веселый и находчивый, любимый мой Парфенов по-штольцевски схематичен. И что обратной стороной его знаменитого умения отливать слова в емкие, красивые формулировки как раз и является эта приверженность таким же красивым, ясным, совершенным схемам, где молодость – это исключительно дерзость желаний и четкость алгоритма их достижения, а мальчики и девочки располагаются каждый в своей клеточке и мечтают о чем-то очень конкретном, о том, что можно описать цифрами и брендами. А если нельзя – то и не мечта это вовсе, а недоразумение какое-то. 

Холодный Леонид Геннадьевич, как айсберг в океане, хоть и любимый по-прежнему..

Похороните меня за плинтусом


Во второй раз посмотрела фильм, снятый по повести Санаева. В первый раз он мне скорее понравился, сейчас посмотрела и поняла: чтобы принять этот фильм полностью, не нужно считать его экранизацией повести. Нужно развести два эти произведения.

Тогда не будешь сокрушаться, что одна из лучших сцен книги - финальный монолог бабушки под дверью у дочери - в фильм не вошла, и рассказ деда, изливающего душу соседу после очередного семейного скандала, тоже не вошел, и поездка в Железноводск, хоть как-то размыкающая эту невыносимую герметичность быта, тоже осталась за кадром. Но этих сцен просто жалко, а вот изменения в финале, по-моему, принципиальны.

Дело в том, что мальчика из книжки, испуганно жавшегося к маме на похоронах, в финале фильма нет, а есть совсем другой мальчик, у могилы доверительно сообщающий маме, где бабушка прятала деньги и спрашивающий, когда они собираются распродавать вещи. Тот мальчик из книги смог преодолеть мучавшее его прошлое, простить и вопреки всему полюбить бабушку. И вся книга об этом. Именно поэтому, несмотря на горечь, жалость, слезы, после прочтения все равно испытываешь какое-то светлое чувство. Потому что есть выход - в любви и всепрощении. Сможет ли простить мальчик из фильма, не станет ли он сам тираном - я не уверена. Это другой мальчик.

Скорее всего, именно так фильм и был задуман - о необратимости последствий любой тирании. Тирания не как один из оттенков огромной, пожирающей, извращенной любви, а как большое и безусловное зло, калечащее и сметающее все, что попадется на пути. В каком-то интервью Снежкина я прочла, что бабушка выступает едва ли не метафорой советской власти и что фильм  о бабушке, а не о мальчике. Если так, то все становится на свои места, хотя мне лично жалко, что так. Ведь в книге у каждого была своя неразрешимая драма. Фильм же свелся исключительно к бабушке, и в чем, например, драма матери, мне из фильма не очень понятно. (Кстати, сцена, где Шукшина ночью по слогам диктует подруге по телефону диагноз "муковисцидоз", смотрится абсолютно фальшиво. И ночью-то зачем? Там градус экстремальности и без ночных звонков высок).

Конечно, Крючкова в роли бабушки превзошла себя. Поначалу мне  казалось, что она пережимает, но потом поняла, что там пережать невозможно, в этой реальности нет той "нормы", откуда можно вести отсчет. Большая, неуемная, нелепая, беспредельная, мощная, некрасивая, деспотичная, нездоровая, любящая, проклинающая, несчастная, одинокая, не понимаемая никем и сама никого не понимающая, источник страданий всей семьи. Бедная.


При всем при том: я слишком люблю эту книжку, чтобы целиком принять такую ее трактовку. Всевидящее Око